dr_trans

Задолго до того, как Тарантино снял свою нетленку «Бесславные ублюдки» (вольный ремейк не менее ублюдочной «Грязной дюжины» шестидесятых), горячие головы уже попытались развернуть нечто подобное во Франции.

Происходило это, однако, не в 1944 и даже не в 1940 году, а в 1870-м. Поражения императорской армии открыли немцам дорогу на Париж и вглубь Франции, вызвав тем у деятелей нового республиканского правительства шквал негодования. Как можно было угрожать Парижу? Требовать Эльзас и Лотарингию, которые Франция аннексировала еще при Бурбонах? Это же варварство! Печать кричала о новом нашествии германцев на саму цивилизацию.

Разумеется, с дикарями-немцами следовало и поступать соответственно, а именно — превратить «императорскую войну» во всенародную. Проблема, однако, заключалась в том, что священной борьбы желали главным образом в Париже. Провинция и крестьянство, остававшееся консервативным, с прискорбным безучастием предпочитали немцев, которые, в отличие от французских солдат, не грабили, а платили.

И если новые республиканские армии формировались достаточно быстро, то с партизанами — «вольными стрелками» (франтирёрами) дело откровенно не клеилось. На бумаге, особенно когда стрелять уже перестали, их было около пятидесяти тысяч, но по большей части они представляли угрозу собственному населению и ненавистным им «буржуа».

Правительство народной обороны в Туре с негодованием отмечало равнодушие большинства народа к этой самой обороне. Надо было что-то делать, а что? Только одно — стимулировать национальную ненависть актами террора. Сегодня такая практика представляется базисной для любого партизанского движения, но тогда французские республиканцы апеллировали к испанскому опыту первого Наполеона.

Для начала один из заместителей Гамбетты предложил сформировать летучие отряды, которые должны были действовать в тылу противника, захватывая немецких солдат для жестокой расправы с последующим развешиванием изувеченных тел на деревьях. Это была уже концепция тех самых «бесславных ублюдков», но идею решили развить, распространив в печати куда более масштабную картину арабской интифады:

Минута наступила. Каждая из наших провинций должна выставить десять отрядов по двести гумьеров в каждом! Их начальниками будут офицеры арабских колоний. Разделенные на две или три группы, в состав которых должны войти офицеры и унтер-офицеры, говорящие по-немецки, эти храбрые сыны пустынь должны устремиться на великое герцогство Баденское, где они должны сжечь все деревни и зажечь все леса, что в настоящую минуту, когда сухие листы покрывают землю, вовсе не трудно. Шварцвальд осветит своим пламенем долину Рейна. Затем отряды проникнут в Вюртемберг, где также все предадут опустошению.

Гумьеры не должны брать с собою ничего, кроме патронов. Они везде найдут то, что им нужно для продовольствия. Если у них есть на несколько дней провианта и других припасов, они будут жечь города и деревни. Мы скажем этим храбрым сынам пророка: мы знаем вас, мы ценим ваше мужество, мы знаем, что вы энергичны, предприимчивы и необузданны. Идите и рубите головы, чем более вы их отрубите, тем выше будет наше уважение.

Оставим всякое милосердие! Оставим всякое чувство человечности! Никакой пощады, никакого сострадания этим новейшим гуннам! Только вторжение в Германию может вынудить быстрое снятие осады Парижа. Гумьеры будут на высоте своей задачи. Достаточно, если мы ослабим им узду и скажем: убийство, грабеж, поджог!

Увы, для организации столь масштабного террора не хватило сырья и кадров: гумьеры (алжирцы) не прорвались в Шварцвальд, а разгром республиканских армий и капитуляция Парижа в январе 1871 года окончательно поставили крест на планах «жечь, грабить и насиловать всех, кто и что под руку попадется». Вместо этого французы начали резать друг друга, переложив вопросы реванша на плечи парижских литераторов и политиков завтрашнего дня.

(На фото гумьер в Италии 1944 года, где эти представители цивилизации составили себе прочную славу убийц, насильников и грабителей.)

Вот мы тут сидим, кушаем, отдыхаем, а между тем прото-проститутки и квази-блядищи из онлифанс и инстаграма бьют тревогу. И их можно понять — ситуация складывается аховая. Что происходит? Здесь, как говорится, не обойтись без небольшого экскурса в историю, буквально минут на пять.

Как вы знаете, Первая промышленная революция в Англии освободила женщину от работы на шерстяном производстве, разом переведя ее в мохнатый бизнес. Острова просвещенных мореплавателей (сиречь моряков, которых наемники на королевской службе схватили, отпиздили и под страхом кошки заставили служить Отечеству столько, сколько потребуется, проводя лучшие годы за гниющими досками разворованного еще на стадии строительства линейного семидесятичетырехпушечника, в бесконечной блокаде французских портов, где со шлюхами и вином веселились не покидавшие берега галлы) со второй половины XVIII века превратились в один большой бордель.

Кто сказал — «остров Эпштейна»? Правильно, существовали бордели для джентльменов со вкусом (и боязнью подхватить французскую болезнь), где можно было по сходной цене присмотреть себе невинную девочку-подростка. По некоторым данным, каждая пятая пригодная для утех женщина тогдашней Великобритании так или иначе, но зарабатывала себе на хлеб одним (и другим) местом.

Потом случилась Вторая промышленная, немцы-молодцы придумали автомобиль, электроавтомобиль, рентген и графа Цеппелина, а женщин начали брать в университеты и на работу, эволюционировав наконец до уровня Средневековья (да, братия и сестрия, в осмеянные за невежество Средние века у женщин было больше реальных и нереальных прав, чем в эпоху Просвещения и далее — можно было сапожничать или завести врачебную практику). Короче говоря, было чем заняться, потому что производство увеличилось, усложнилось, науки требовали своих Кюри и тыды и тыпы.

Следите, да, за ходом развития? И тут мы делаем скачок в почти наше время, с цифровой революцией, киберпанком и дешевым китайским производством. В Баварии, вот, на днях уже два жилых дома на принтере построили — и довольны собой. Да. Но наряду с этим упрощением появилось и масса ненужных людей, прямо как в русской интеллигенции XIX — XX веков. И перед женщиной, современной, западной, свободной на всю голову — то есть законченной тупой пиздой, принцессой-климатической активисткой-собачницей встал выбор:

— работать на неинтересной работе, зарабатывая средне-мало денег

— торговать телом на онлифанс, получая за пизду красную звезду и зеленую бумажку, много

Выбор был очевиден. Я бы и сам пошел, а не про Вимпфена вам, равнодушным зевакам, писал, но тучен телом и неловок костями, а для подкастов у меня слишком хриплый голос.

И все шло хорошо: люди реально платили за это (люди, блядь, сегодня платят за то, что смотрят, как другие люди играют в компьютерные игры, причем делают это добровольно — хорошо, что инопланетян нет, а то бы Землю сожгли за идиотизм космического масштаба), так что онлифанс сейчас есть у каждой второй «модели из инстаграма».

Но вот настала ИИ-шная революция, и работницы камеры и тела оказались вдруг в роли тех английских прядильщиц, внезапно выброшенных на мороз. К счастью, онлифанщицы думают, что человечеству где-то 200 тире 2000 лет и что Гитлер — злой, через что не могут оценить всей трагикомичности своего положения. А положение это заключается в том, что уже сегодня в инсте полным-полно популярных страниц с генерированным ИИ контентом из жаркого женского тела. На любой вкус и сюжет.

А что будет завтра? А завтра будет пиздец. Зачем тратить время на съемки, снимать хату и покупать шелковые хлысты, если компуктер сгенерирует вам все, что хочется? Совершенно незачем, и вчерашний донатер из Пакистана становится обладателем собственного ИИ-гарема. И теперь уже ему будут донатить те, другие, которым еще более лень и не хочется возиться с программами. Тогда онлифанщицы и прочие паразитки наверняка попробуют броситься обратно в науку и производство — ан поздно: там уже сидят индусы и роботы.

Таковы упругие факты недалекого будущего и такого же настоящего.

(с)

Вчера я разговаривал с Калугой, а сегодня мы поругались.

— А Макаревич, а Макаревич?! — кричала в трубку Калуга. — Ну нахапал денег, наварился на народе, так хули ты сейчас его обсираешь из Израиля?! Фу, крыса, ненавижу.

Я примирительно заметил, что Макаревич собирал залы не из благотворительности.

— Нет, какое он имеет право весь народ назвать быдлом?! — гневно вопрошала меня трубка. — Типа раз тут все молчат, то согласны! Умный, блядь: уехал, так сиди и не пизди!

На это логическое противоречие я отвечал вздохом смирения: трубка всегда была дурой, но никогда не обещала исправиться.

А сегодня мы опять заговорили, начав с блокировок. Блокировки Калуге не нравятся, не нравятся ей и инфляция, и низкие зарплаты педагогов, и пиздеж в новостях про эти самые зарплаты.

— Пидорасы, скоро голубями будем общаться и в лучину смотреть! Рома, я не понимаю — вот нахуй они это делают?! Вот скажи мне?! Народ и так уже на пределе, еще и это. Чеканутые какие-то.

Трубка жила в Калуге уже тринадцатый год и всякий раз искренне удивлялась тому, зачем российские власти делали и то, и это, и на россиян в целом.

Я не удержался — вообще, бываю гадок — и елейным голосом сказал, что во всем виноват Макаревич. Трубка подпрыгнула и завопила словно ужаленная в седалище макака.

— Рома, я не пойму, нахуй ты это начинаешь?! Тебе смешно, что ли?! Тебе посмеяться над нами захотелось?! Позлорадствовать?!

Я честно признался, что — да, захотелось. Почему мне надо было отказывать себе в такой приятной малости?

— Ну и злорадствуй — не сразу нашлась, что ответить Калуга. — Макаревич тут не причем, но он крыса, как и эта старая дура Пугачева, которая сначала свалила из России в Израиль, а теперь упиздила от войны на Кипр. Ой, не могу, бесят!

Переход был странный, но я знал трубку со школьных лет и потому не удивился, а просто напомнил ей, что и она свалила от войны в Калугу. Ответ был предсказуемым:

— А ты тоже свалил!

Этот выпад я легко парировал, указав что никогда и не осуждал Аллу Борисовну. Касательно же Макаревича и блокировок, то не оттого ли они, что в прежние годы все сидели и не пиздели?

— Всё, — ледяным голосом сказала трубка, — мне пора собирать вещи в Москву. Там эти уроды вообще все перекрыли, так что спишемся на следующий неделе.

В этот момент возле меня запахло навозом — это трудовое баварское крестьянство вывезло его в поля. А где-то в Израиле сидел Макаревич и назло Калуге переписывался в телеграме с Кипром.

(с)

Генерал Эммануэль Феликс де Вимпфен был боевым офицером, прошедшим школу малой войны в Алжире и сделавшим имя в Крымской кампании. Звание генерала он заработал за Мадженте, где его солдаты успешно отбивали атаки превосходящих сил австрийцев. С фотографий на нас глядит суровый вояка с типичными для Второй империи усами и бородкой. Если в те годы кто-то и вспоминал о немецких корнях дворянского рода де Вимпфенов, то не слишком громко: генерал смотрелся в «плебейском» офицерском корпусе Франции вполне своим.

(Для армии Наполеона III вообще было характерно большое количество высших командиров, дослужившихся буквально из солдат: коронованный племянник стремился следовать заветам своего дяди. Речь шла не только о генералах: в 1870 году немцы с удивлением отмечали крайне низкий культурный уровень среднего французского офицера — вчерашнего унтера. Французам, в свою очередь, претензии на «мольткианство» офицерского корпуса казались смешными — капитан или даже полковник не должны были «рассуждать», а только вести солдат за собой.)

Война 1870 года застала Вимпфена в Алжире, где он занимался подавлением очередного арабского мятежа. Как и подавляющее большинство французов того времени, генерал был абсолютно уверен в победе и забрасывал военное министерство просьбами о переводе в действующую армию. Делая это, Вимпфен фактически ломился в открытую дверь — в Париже и так собирались использовать командира, привыкшего разрешать все тактические задачи стремительной атакой. Другое дело — когда?

( Read more... )

Ночью был дождь, в обед выпал крупный град, а после обеда я пошел гулять баварским лесом. Увлекаемый картинами ранней весны, грезил о тех временах, когда Германия обзаведется спейс-дредноутами и будет расстреливать непокорные планеты из глубокого космоса. В культуре утвердится сугубая мужественность, медицина научится обнаруживать социал-демократические бациллы еще в материнских утробах, и повсюду будут звучать классические военные марши прошлых и нынешних рейхов.

Надеясь дожить до этого дня хотя бы банкой с мозгами, я попирал ногами мягкую после дождя лесную тропинку, как вдруг мои размышления прервал истошный крик.

— Куда прешь, сука! — закричали откуда-то снизу.

Посмотрев на землю, я увидал двух жаб.

— Не видишь, что ли, русские идут, бля, прыгают? — проквакал все тот же голос, а другой добавил фальцетом: — Сука!

Давно не слыша полуродной речи, я все же несколько обиделся и занес над русскоязычными земноводными правую ногу.

— Братан, братан, не надо, бля! Извини! Устали с дороги, не обессудь! — заголосили обе жабы.

Это уже становилось любопытным. Историю жаб следовало хотя бы выслушать. Немало обрадованные разрядившейся обстановкой, они сами поспешили поведать мне о своих приключениях.

— Мы так-то не всегда жабами были, понимаешь? Я окна в Томске ставил, Серега (в этот момент крупная жаба движениями таза заставила своего субтильного партнера подпрыгнуть) тоже из Калуги. Короче, сидели вместе. И когда старшаки сказали, что надо кому-то на контракт, и эти «кому-то» — мы с пацанами, то хули делать — пришлось идти. Дело жабье... бля, человечье. Ква!

Это объясняло многое, но далеко не все.

— От ты, бля, нетерпеливый. Ты слушай, не пизди. В двадцать четвертом нас послали, в августе, а в сентябре мы заходили к хохлам в Сумы. Ну, как заходили? Оттуда больше выносили, понимаешь? Да хули ты понимаешь, ебало не русское... все, все! Не хочу, не бью! Квакаю дальше! Короче, когда нас с Серегой и другими лошками на передок определили, я сразу понял, что дело пахнет колбасой. А колбаса знаешь чем? Хуем она пахнет, братан!

Информация все увеличивалась, однако ясности не прибавлялось.

— Ну когда весь пиздорез начался, я Серегу на себя взял и к своим рванул. Вроде как раненого бойца тащу, сечешь? Ему, правда, только пятку немного посекло, но мы тоже не пальцем деланные — кровь ему по всему ебальнику очень натурально размазали. Нам главное было до медсанчасти добраться, а там бы порешали, скинулись сколько надо. Но не свезло...

Становилось все интереснее. Что же могло случиться?

— Что-что... убили нас, что. Да бля, лучше бы и убили. Один хуй, не жизнь... В общем, пока я Серегу тащил, встретилась нам в лесу бабка. Ну какая бабка — бабка и бабка, я за такую же сел. Старая манда, хули там говорить? Я думал — хохлуха, а оказалась — колдунья. Пиздец, я ведь даже и убивать ее не хотел, так — попугать автомат навел. А она... ну сам видишь. Теперь вот Серегу за собой таскаю, хуй сбросишь — пробовал.

Серега обиженно квакнул, а мне оставалось лишь спросить бывших солдат российской армии об их дальнейших планах.

— Да какие планы, планы в генштабе. Жить будем. Тут. С Серегой. Обратно нам никак нельзя — за такое или в яму скинут, или в петушиный угол определят. К европидорам надо, к терпилам этим. Ну, к вам, короче. Натура... натура... натура-бля-лизуем-ся, нахуй. Жабы тоже люди, у нас в ЕС наверняка какие-то права есть. Верно я говорю, Серый? Серый, бля?! Не елозь там, сука, опять за старое взялся? Сброшу, нахуй!

Что мне оставалось делать? Пожелав жабам счастливого пути, я подсказал им направление в сторону Франции и зашагал дальше, стараясь не смотреть под ноги: вдруг по земле прыгают еще несколько жертв украинских ведьм?

(с)

На родных полях завыли ураганы, тучи полегли над самою землей. Огневым дождем встречать гостей незваных — пробил час, товарищ боевой! Так пели раньше, а что запели военкоры теперь, после того, как над Брянском пролился огневой дождь? Называют ли виновных, предлагают ли решения, зовут ли к мечу и, простите, оралу? Что вообще думают?

Они, в общем, недовольны сложившейся ситуацией.

Это понятно, ведь настоящая война — это когда только ты, а не тебе, тем более в панамку. Тут к ним не может быть никаких претензий, ведь вся могучая Россия до сих пор не может смириться с тем, что Владимир Владимирович помазал ее не очередной чеченской войной, с сидящими в горах инсургентами, а СВО, где противник располагает артиллерией и авиацией. Такого «можем повторить» никто на самом деле не хотел.

Простоватый Сладков предлагает всей Россией зарываться в землю, строя подземные города, заводы и магистрали. Что тут скажешь? Закопать Россию — отличная идея, но на все это, конечно, потребуются сырье и кадры. Однако если возродить стройбат — что и предлагает наш ушастый военкор, — то вопрос непременно будет решен.

Анастасия Кашеварова с неженским хладнокровием сортирует россиян на терпимые и не очень жертвы. На заводе-де погибли специалисты, коих куда жальче обычных чмобов или простых пейзан. Кроме того, Настя советует защищать стратегические предприятия системами ПВО, что, на мой взгляд, очень здравая идея. Нельзя ли оснастить такой системой каждого гражданина России?

«Говорит Руководство» как всегда воет и воняет буквами. Брянск, сука, разбомбили немцы, куда смотрели пидорасы, а по телевизору только хи-хи-ха-ха и новогодние огоньки (у ребят, видимо, все еще елка не убрана), ну пиздец и чо теперь, мы в мах не пойдем, шлите донаты, пидоры. Сходным образом в смысле стройности мысли пишет и Стешин из «Русского Тарантаса», молитвой обещая замесить любую квашню.

(Небеса-де не спустят англичанке за этот налет, так наберемся терпения, братия, и ждем Приказа.)

Зерхулио влажно мечтает о большой воронке в центре Киева, военкоры помельче хотят того же, но лучше всех формулирует наш Котенок. Вот что значит — порода. Отец политручил — и его сукин сын вырос таким же. Вот что бывает, если не топить некоторых котят еще в ведре. Учитесь подаче, товарищи будущие клоуны у пидорасов.

Сначала военкор практически дословно цитирует КБЦ, предлагая разобраться в сложившейся ситуации без либеральных истерик, по существу. Ну, без истерик так без истерик — что у нас в Брянске? А в Брянске у нас, сурово пишет Котенок, то, что несмотря на все усилия Владимира Владимировича по демилитаризации бывшей Украины, та лупит Россию в хвост и в гриву (то бишь в тылу и на фронте).

И делает это ракетами тех стран, с которыми россиянам приказывают договариваться. Этим пассажем Котенок выводит себя прямо-таки на лезвие ножа, ведь приказ, как мы знаем, россиянам может отдать лишь один человек. Но наш военкор не останавливается и сразу переходит к главному выводу. А каким может быть этот вывод на пятый год СВО?

Вывод может быть только одним: еще сильнее выпучить глаза и добиться наконец «тотальной аннигиляции украинской государственности в нынешнем ублюдочном варианте». Тотальной, добавляет Котенок еще раз, и, казалось бы, что тут нового? Мы читаем это с начала войны: Россия готова к переговорам, но не раньше окончательного решения украинского вопроса — и т. п. Однако фраза не так проста.

Котенок де-факто признает, что у 404-й есть какая-то там государственность. Событие, если вдуматься, беспрецедентное: уж на чем русские люди всегда сходились, так это в том, что у украинцев ничего такого нет, никогда не было и уж точно не будет. А вот, пожалуйста — всего-то надо было двести тысяч человек горизонтально положить, и какие сдвиги в сознании.

Что государственность эта в «ублюдочном варианте», пугать нас не должно — иначе не могло и быть. Но слово «вариант» подразумевает, что есть еще какая-то, другая, правильная украинская государственность. Это признание дорогого стоит, а значит, налет на Брянск произвел в сознании Котенка благоприятные перемены.

Анастасия Кашеварова ведет подсчет российских негритят, в феврале 2022 года так бодро отправившихся на специальную военную. Первой, как водится, отвалилась «псевдолиберальная, а точнее прозападная часть», которой в новой России один хрен не было места. Зато остальные, хоть и «не понимали смысл», но «все же показали единство со своей властью и армией». С ними, а также, надо полагать, с бутылкой и кувалдой.

Итак, один негритенок уехал — и их осталось девять.

Но эти-то, уже показавшие всем свое единство — они-то хоть целехоньки? Ох, не совсем. Следующим из единства вывалились трусы, во время «частичной» побоявшиеся «физически встать за страну» рядом со своим Верховным и его дочерьми, одна из которых в свое время вытащит на себе из-под Суджи роту солдат. Этот негритенок оказался сущим поросенком: сел в трактор и через Ларс съебался из сраной Рашки.

Так у Владимира Владимировича под рукой оказались уже восемь чернороссов, но потери на этом не закончились.

После начала СВО вдруг «отсеялись из единства коррупционеры» — это минус еще один; затем «появились мошенники, черные вдовы и рекрутеры», а также «все те, кто торгует и наваривается на СВО и бойцах». Итого, как минимум пятеро выбывших (хотя фактически все вышеперечисленные продолжают свое черное дело) — и то, если считать всех наваривающихся в одно черное рыло.

Таким образом, к нынешнему дню в распоряжении у Верховного осталось где-то два с половиной негритенка. Кашеварова не жалеет мазков, описывая этих скромных героев:

Однако все это время сохранялась русская патриотическая часть, которая с самого начала закрывала проблемы в оснащении армии, от пассионариев звучала критика, но она шла по формуле — «критикуешь — предлагай», и не только предлагали, но и сами на себя взвалили ношу по помощи армии, когда бюрократическая машина с ржавым механизмом не могла ехать. Снизу создалось гражданское общество. Мощное. Твердое. Уверенное. Закрыли проблемы социальные, гуманитарные, правовые.

Но если вы уже обрадовались успехам России, успевшей создать себе снизу гражданское общество («мощное, ох, твердое, ах, уверенно вхо...»), то не спешите — оттуда, снизу, уже начали стучать. Какие-то негодяи принялись забивать чудом уцелевших негров ударами правовой лопаты.

Нагрузка на здоровое патриотичное общество стала расти — утильсбор, повышение налогов (бизнес малый и средний еле тянет), закрытие мобильного интернета и соцсетей, через которые шла помощь, право собственности стало уничтожаться — от синдрома Ларисы Долиной до объявление бесхозным недвижимости на новых старых территориях. Консолидированное общество вокруг главы государства и армии таким способом размывается, ставится под сомнение единство, а делается упор на то, что нас разъединяет.

Хочется закричать: имя, сестра, имя? Откуда делается этот самый упор лежа? Но Кашеварова продолжает свой плач.

Фактически это похоже на какой-то эксперимент над пассионариями, над теми, кто в силу своей воли, ума, мудрости, преданности Отечеству разъясняли обществу куда мы движемся, помогали власти, которая сама это объяснить не могла. Теперь же этот класс выбивается несправедливыми решениями, так как они не могут найти в них позитив, говорить правду — подгонять людей к негативу, а врать — не позволяет совесть. Эти люди, думающие и патриотичные, работают на единство и сплочение общества, чтобы оно могло выжить и устоять.

ДА, БЛЯДЬ, СУКА, КТО ЭТОТ ДОКТОР, ЕБАНЫЙ В РОТ, МОРО?! БЛЯДИЩА ИЗ ЛДПР, СКАЖИ УЖЕ, КТО СТАВИТ ЭКСПЕРИМЕНТ НАД ПИСЮНАРИЯМИ?! КТО ПРЕВРАЩАЕТ РОССИЯН В ЖИВОТНЫХ?!

Победить Запад может общество, единое сверху донизу. Здоровое общество, у которого одна цель, один код. Идет война цивилизаций. Глава Управления общественных проектов Кремля пишет глубокую статью о том, кто такие русские, ищет смыслы и это самое единство для прочного фундамента России, а в это время фундамент размывается глупейшими и вредительскими, непродуманными сиюминутными решениями. Вероятно, что кто-то думает, что пассионарий российский — угроза, а не Запад, который катится на нас Третьей Мировой.

В ПИЗДУ
(в смысле — за ответами к Насте, я умываю руки).

(с)